|
Я хочу говорить с небесами
Иконы и иконопись сопровождали всю его жизнь - от младенчества до зрелости и от неизвестности до нынешнего признания. Они были неизменным атрибутом всей его жизни. Отношение этого художника к иконеам постоянно менялось, раскрывалось по-новому и всегда неожиданно. Может быть, именно через эволюцию своих взглядов на икону и иконопись он глубже всего раскрывается как личность. Как художник. Как русский художник. Как русский художник XXI века. "Галерея" этого номера нашего журнала посвящена иконописным работам художника Никаса Сафронова. Распятие на дверях Я родился и вырос в православной семье. Это несколько странно, потому что страна была советской, неверующей, а год смерти Сталина лишь ненамного "опередил" год моего рождения. Родители имели вполне "земные" профессии - мама была медиком, а отец военным. Тем не менее, с детских лет я часто бывал в храме с мамой. Она, родившись в католической по преимуществу Литве, была католичкой, будучи сосланной с семьей на Сахалин, могла после войны вернуться к себе на родину. Но она уехала в Россию, уехала за любимым человеком, моим отцом и, выйдя за него замуж, приняла его веру - веру православную. Возможно, аналогия не совсем уместна, но именно так обращались в веру своих мужей, русских царей, их невесты из далекой Голштинии и других заморских земель. Конечно, те детские походы с мамой в церковь - едва ли можно назвать сознательной и глубокой верой, но в храме мне всегда было внутренне комфортно. Мне все в нем нравилось, а особенно, иконы. Возможно, эта внутренняя близость связана с тем, что по линии отца ко времени моего рождения в нашем роду насчитывалось уже двенадцать поколений священников. Возможно, этот счет продолжится. Во всяком случае, когда моя жена хотела приобщить нашего единственного сына к основам буддисткой веры, я активно воспротивился этому! Пока маленький, пусть растет православным, а вырастет, сам выберет свой духовный путь. Был момент, когда я, будучи еще юношей, служил в церкви при кладбище и мечтал о духовной семинарии, но в основном у меня, конечно, было "классическое" советское детство, барачное детство - с его ночными улицами и казавшимся невинным хулиганством, с ворованными яблоками и клятвами в любви, с детской беспечностью и детской же жестокостью. И свой первый рисунок на религиозную тему я написал тогда же, в возрасте двенадцати лет. Однажды мне в руки попал альбом с работами великого Микеланджело. Среди прочего там был и рисунок - распятый на кресте Христос - эскизная гравюра для Сикстинской капеллы. Почему-то именно эта работа привлекла меня более всего. Может быть, своим сюжетом, а может быть, своей кажущейся простотой (решил, что смогу нарисовать это не хуже великого итальянца!). Так или иначе, но дома, на двери нашей детской спальни по памяти, я нарисовал такое же распятие цветными карандашами. Рисунок этот довольно долго находился на двери. А напротив - портрет кумира, некоей эстрадной звезды! Таким и было мое детство - с одной стороны, горячий шепот мамы, стоящей на вечерней молитве, а с другой - "You kiss me every day" - немного блудливый и оттого еще более обаятельный голос Пола Маккартни. Когда-то в 1988 году, Илья Глазунов выразился примерно следующим образом: "Мне думается, что душа Никаса поражена бытием ХХ века, его всеядностью. Она странным образом соединяет в себе абсолютно противоположные вещи - поиски Бога и желание укрыться от Него, веру и безверие, романтизм и жесткий взгляд на действительность". Справедливо, в общем-то, написал. Справедливо по отношению не только ко мне, но и к большинству моих соотечественников и современников… Между кощунством и болью С началом восьмидесятых годов у меня связан важный отрицательный опыт, который, будучи правильно осмысленным, многое дал мне. В православной церкви во все века была довольно распространена практика "поновления" икон. Время, к сожалению, убивает все, в том числе и живопись. Масляный лак темнеет от времени и почти полностью закрывает написанное. Примерно через столетие после нанесения лака, икону приходится "поновлять", наносить новую живопись, которая призвана восстановить то, что скрыто под почерневшей олифой. На древних иконах, кстати, иногда писали и новый, другой образ. И вот в юности, когда я уже определился с призванием и мыслил себя только художником, я время от времени занимался иконописью, изучал технику старых мастеров, часто занимался и "поновлением". У меня в доме было много икон - в основном истертых, разрушенных и непригодных для богослужения или домашней молитвы. Мои знакомые и близкие мне люди часто приносили в мастерскую изуродованные временем доски. В 70-е годы их можно было найти на любой помойке, на свалке, да где угодно! Правнуки купцов, строивших церкви на собственные сбережения, и внуки мучеников, сотнями уничтожавшихся в битцевских и алапаевских карьерах, легко расставались с недавними святынями. Между тем, на Руси всегда существовал и до сих пор существует мудрый порядок, согласно которому вышедшие из употребления иконы должны быть относимы в храм, где и сжигаться в церковной печи. Мало кто знал об этом, а кто знал, не считал нужным утруждаться. Нужно - вешай на стенку, не нужно - неси на помойку. Чтобы поступать иначе, нужно было воспринимать икону, как святыню. Не воспринимали, и я в те годы не воспринимал! Занимаясь "поновлением икон", я естественно, не мог не думать о том, откуда и как они попадали ко мне? Я ощущал себя русским человеком и уже знал, что Россия - преемница Византии - есть наследница православной веры и цивилизации. Я разделял мнение Достоевского о том, что русский народ - есть "народ-богоносец". Но я уже понимал, как широка и противоречива его натура. Я уже знал и почти физически ощущал на себе крест другого героя Достоевского - Мити Карамазова, который по утрам молился до изнеможения, а вечерами также неистовство пьянствовал и блудил. Я видел, что творил в советскую эпоху "народ-богоносец". Своими ушами слышал частушки о Спасителе, своими глазами видел, как коренные крестьяне рушили храмы, своими руками спасал иконы, которые использовали как подставку под груз для засолки огурцов в бочке. Попытка выразить протест, как-то проиллюстрировать Достоевского привела меня к тому, что в начале восьмидесятых я написал цикл картин. Для меня важно было, что вера и кощунство живут в русской душе вовсе не с советских времен, а гораздо раньше. Поэтому работу свою я назвал "Из глубины веков". Всего сделал на эту тему три картины в коллажной технике - в истертые временем иконы, наряду с едва сохранившимися ликами святых, ввел элементы полуобнаженного женского тела. Мне важно было показать, что мы делаем со своей культурой, во что превращаем унаследованные нами тысячелетия, что разрушаем и что проматываем за бесценок. Я хотел, чтобы люди увидели это, возмутились и задумались. Было ли это кощунством? Не думаю! Другое дело, что в те годы я, как и многие другие художники, воспринимал иконы как элемент культуры, а не культа, и работал с ними соответствующим образом. Это и была ошибкой! Между тем, работа была опубликована в одном из альбомов живописи. В скором времени мне позвонили представители известного французского музея с предложением продать эту работу за большую сумму, а кроме того в продолжение "эксперимента" написать еще несколько. Тогда ведь, в начале восьмидесятых, на Западе только разворачивалась тяга ко всему русскому, в том числе и к современному русскому искусству. Матрешки, иконы, красные флаги, шапки-ушанки - весь этот арбатско-покровский стиль только-только входил в моду. Может, я и ответил бы французам согласием, но, как говорится, Господь уберег. В тот же день, спустя всего несколько часов - вот уж действительно мистика! - я пришел к знакомому священнику, уже видевшему эти публикации. Он горячо и скорбно увещевал меня, говорил, что икона - святыня, а не артефакт, что она намолена тысячами верующих и в силу этого исполнена особой Божьей благодати, что нельзя, наконец, использовать иконы для самовыражения, какие бы благие идеи в основе этого самовыражения ни лежали. В общем, заказчикам с запада я отказал, впоследствии покаялся, никогда к подобным экспериментам не возвращался, о чем и не жалею. Так отрицательный опыт стал для меня источником прозрения, более глубокого понимания иконописи и иконы как таковой. Наука смирения С тех пор прошла четверть века, и хотя имя Никас ассоциируется прежде всего со светской живописью, все это время меня подсознательно тянуло к иконописи. И чем больше проходит времени, тем отчетливее и осознанней эта тяга. Боже мой, как далеки сейчас мои занятия иконописью от юношеских "экспериментов"! Я принципиально перестал продавать написанные иконы. В крайнем случае, дарю, и только верующим людям. На Руси, кстати, икон никогда не продавали, их меняли, скажем, на платок, который потом выкупали. Казалось бы, уловка, но за ней скрыт величайший смысл! Имея церковное благословение владыки Питирима, я пишу иконы, которые находятся там, где они и должны быть, т.е. в основном в храмах. Теперь иконопись для меня - не просто искусство. Икона это книга о вере. Языком линий и красок она раскрывает догматическое, нравственное и литургическое учение Церкви. Тот, кто понимает священный характер иконы, ее высочайшее назначение и теснейшую связь с жизнью Церкви, тот не будет сидеть с друзьями за пивом и обсуждать достоинства той или иной иконописной школы. Изображенный на иконе лик, по правилу Церкви, получает имя через надписание. Этим икона усвояется тому, кто на ней изображен, восходит к своему первообразу и становится причастной его благодати, так что при небрежном обращении с иконой оскорбляется не живопись, а тот, чье имя она получила, ее первообраз. Самым интересным и неожиданным для меня стала наука смирения, которая заключена в необходимости следовать строгим канонам иконописи, как в технике написания, так и в сюжетной и композиционной основе. Странным образом, оказалось, что церковное искусство, в отличие от светского, не имеет никакого отношения к самовыражению. Смирение и искупление - его материал, вера - творческий метод. И подчиняя себя жесткой дисциплине, сознательно ограничивая себя, ты все равно выражаешь свою сущность и свой взгляд на мироздание. Как это возможно, для меня загадка, но всякий раз, глядя на законченную работу, я убеждаюсь, что это так! Откровенно говоря, мне всегда был ближе итальянский иконописный стиль. Та уникальная техника живописи, которую я создавал и совершенствовал всю свою жизнь и которой подражают теперь "последователи", во многом основана на изучении западной живописи. Но в православной иконе, в отличие от, скажем, итальянской, совершенно иначе выстроен свет, иная иконографическая композиция образов, наконец, совершенно иначе выстроена перспектива. В православной иконе она обратная, плоскостная, а в итальянской - линейная. Поэтому, когда мы смотрим на итальянскую средневековую икону, мы как бы находимся вовне, со стороны. А в православной иконе человек оказывается в самом средоточии происходящего. "Не мы смотрим на икону, а икона смотрит на нас". Так вот итальянский иконописный стиль всегда был для меня ближе, органичней, но я никогда не использую его в своих иконописных работах. И конечно, у меня есть полотна, выполненные таким образом. Но это уже не иконы, скорее, картины на библейские и евангельские сюжеты. Здесь нужно понимать, что в основе различий того же построения перспективы, о котором я говорил, лежат не художественные принципы, но мировоззренческие, то, как мы отвечаем на главные вопросы своей жизни. Где мы - внутри Божьего мира или над ним? Кто мы - простые зрители евангельских событий или же доныне являемся их непосредственными участниками? Как человек верующий и православный, занимаясь иконописью, я придерживаюсь тех канонов и правил, которые веками вырабатывались в лоне той церкви, которой я принадлежу. Преклоняясь пред неизвестным Я всегда считал, что каждый русский человек, а русский художник особенно, должен знать иконы и иконопись. Поэтому я много изучал старых мастеров (и Востока и Запада) и очень люблю их. Когда смотришь на старые иконы, поражает их тончайшая живописная техника и высочайшая культура письма, уникальная работа с деталью, какая-то совершенно неземная близость, сродненность иконописца и изображаемых им святых ликов. Я убежден, что в наше время, в том числе, увы, и мне, так написать уже невозможно. Конечно, мы можем превозносить работы некоторых художников "до небес", считать их авторов великими мастерами. Я знаю нескольких таких художников, и на Западе и у нас в России, которые пишут иконы на продажу. Дело у них поставлено очень основательно - они кропотливо изучают живописную технику по первоисточникам и старинным книгам, пытаются использовать те же материалы, что и старые мастера, педантично соблюдают порядок работы - изо дня в день левкасят, прорисовывают, золотят… Но, положа руку на сердце, иконы, подобные тем, что выходят из их мастерских, в средние века мог бы написать любой "богомаз" самого среднего уровня. Даже его подмастерье, упражнявшийся в свободное от растирания красок время! Почему так? Потому что у старых изографов была почва под ногами, база, которой у нас уже нет. Они получали опыт и знание иконописной традиции буквально с трехлетнего возраста, от отца, от старшего брата. Но что еще важнее, веру свою они в буквальном смысле впитывали с молоком матери, в первые же часы жизни. Имен древнерусских иконописцев сохранилось очень мало. Часто они даже и не сознавали меру своего таланта, потому что он считался даром Божьим, а не результатом ученичества. Считалось, что руками иконописцев писал икону сам Бог, а потому называть себя было не нужно: Бог видит и знает того, кто творит образ, точнее, молитвенно и смиренно пытается воспроизвести Прообраз. Сама иконопись была актом общения с миром иным и требовала духовного и физического очищения. Все плотское по возможности подавлялось. Я где-то прочитал, не помню где, поэтому воспроизвожу по памяти: "Когда он писал святую икону, только по субботам и воскресениям касался пищи, не давая себе покоя день и ночь. Ночь проводил в бдении, молитве и поклонах. Днем же со всяким смирением, нестяжанием, чистотою, терпением, постом, любовию, Богомышлением предавался иконописанию". Оттого-то и вера у них была крепче, и лики неземные, и душа веками жила в их иконах! А сейчас… Смотрю в Манеже - художник, концептуалист, идейная в общем личность, в присутствии огромного числа "ценителей искусства" и видеокамер, вдохновенно рубит иконы топором. Проезжаю мимо храма Христа Спасителя - на его фоне, тоже при стечении публики, три таких же идейных художника водружают крест и распинают на нем своего приятеля, причем лицом к кресту… Что тут скажешь? "Не приписывайте художнику нездоровых тенденций - ему позволено изображать все"? Нет, я никого не осуждаю, тем более памятуя о своем юношеском опыте. Но всегда теперь, сталкиваясь с simia Dei, я вспоминаю про себя последние Христовы слова. Боже, прости им, не ведают, что творят! Между правдой и Добром Обо мне, модном и удачливом художнике, много пишут, сплетничают, судачат. Взять хотя бы написанные мною портреты. Журналисты и критики-недоброжелатели говорят: "Никас льстит высокопоставленным заказчикам, чтобы иметь заработок". Доброжелатели пишут что-нибудь вроде: "Его портреты отличаются неуловимой легкостью, наполнены пространством, в них отражается романтичность натуры художника…". И те, и другие не схватывают главного. Опираясь на свой иконописный опыт, я сознательно идеализирую изображаемое. Понятно же, что здесь в земном мире ни один человек не проявляется сполна, и в сердце каждого из нас, как говорил Достоевский "дьявол с Богом борется". В каждом человеке есть прекрасное начало, которое художник может подчеркнуть, а может и скрыть, уничтожить. Один видит в натуре одно, другой в этой же натуре - иное. Какое начало возьмет верх, к чему человек придет в конечном итоге - это в том числе зависит от меня. Когда я пишу портрет, мне не важно, кто передо мною - президент, прокурор, актриса или полузабытый пришелец из моего ульяновского детства. Я изначально пытаюсь увидеть в любом человеке добро, раскрыть его с лучшей стороны. И когда сажусь писать портрет, тоже начинаю с молитвы. Наверное, поэтому те люди, что попадают на мои холсты, излучают добро и тепло. А если созданный на полотне образ подчеркивает духовность, положительное начало, даже просто внешнюю красоту, человек как бы тянется за своим изображением, стремится ему соответствовать, становится лучше и внешне, и внутренне. В сущности, на этих портретах тоже лики, но лики земные. Облаченные в свои мундиры, костюмы или бальные платья все они исполнены стремления к личному совершенству, все таят в себе перспективу Добра... Открыть эту перспективу - и есть назначение художника, писать же о людях правду - удел их биографов, к коим я себя не отношу! Но, в любом случае, любой человек, если он духовно образован, может служить Богу на любом месте и любой деятельностью… Что касается моей чисто иконописной практики, то я был бы не искренен, если бы утверждал, что всегда могу и всегда следую в ней практике древних иконописцев. Да, я хорошо изучил их технику, я имею на свою работу благословение владыки Питирима, мне привозят необходимые материалы из Троице-Сергиевой лавры и других обителей. Почти все мои иконы освящены и находятся в храмах. Наконец, я всегда молюсь перед началом работы и стараюсь подавлять в себе плотское начало. Но я просто не имею физической возможности поститься 40 дней перед началом работы над новой иконой, не могу использовать те же материалы, что и старые мастера (не технологично), не в состоянии наносить на доску по 12-14 слоев, как это предписывается канонами, а ограничиваюсь 7-8 слоями. Втянутый в круговерть современной жизни, вынужденный личной биографией, ментальностью, сложившейся системой обязательств к стремительному ее проживанию, я тоже далек от практики тех безымянных мастеров, которые вызывают у меня трепет и благоговение. Как человек известный, как востребованный художник, живущий всегда "на ветру", в самом средоточии "соблазнов века сего", я, конечно, не в состоянии избегнуть их. Я часто влюбляюсь, но, памятуя о том, что в моей спальной комнате висят иконы и распятие, я никогда не введу в нее "избранницу". Мне необъяснимым образом нравится фильм Полански "Бал вампиров", в сущности, бесовская вещь, и время от времени я ощущаю потребность пересмотреть ее. Но никогда не буду делать этого в пост или вечером после причастия в храме. Как поется в одном из псалмов, "яко беззаконие мое аз знаю, и грех мой предо мною есть…"! Что тут поделаешь? Наверное, нужно научиться хотя бы быть честным перед собою и Богом, без лицемерия отдавать себе отчет в том, что с тобой происходит в каждый момент времени. К чему хочет прилепиться душа твоя? Что такое святыня и что такое кумир, идол? Где проходит граница между сознательным грехом и грехом по немощи? Как отличить святотатство от неведения? Иконы и иконопись проходили через всю мою жизнь, и соприкосновение с ними всегда помогало мне ответить на эти вопросы. Может быть, придет время, и я уйду в монастырь. Уйду не от безысходности, не от бедности или какой-то зримой трагедии, а как раз наоборот, укроюсь от полноты прожитого и испытанного. Возможно, там я буду писать иконы иначе. Буду писать и не буду подписывать их. Во всяком случае, я хочу говорить с небесами. Я прошу об этом Бога, и я надеюсь, что Он услышит меня.
|
