Детство

Я очень часто вспоминаю свое детство. И чем дальше, тем больше. Яркие детали обрисовываются новыми красками и событиями. Когда я писал свою книгу "Анатомия скандала и успеха", мне приходилось что-то вспоминать.
Я думал о своем папе, которому теперь 93 года. Помню, как он брал меня на колени и нес на сеновал – мы там спали. Мне было года три-четыре. Ночью просыпаюсь, а отца нет. Он уходил рано по служебным делам. Я крадучись выходил. Выли собаки, кудахчут куры. Мне казалось, что весь мир на меня обрушился со всеми опасностями. Думал, что воют волки, а не собаки.
Но за лето я привыкал к этому сараю, где был чистый воздух, утром летали мухи, жужжали пчелы, первые лучи солнца искрились на соломе. Там был особый запах: сено внизу как пропаренное, а сверху свежее. И это все смешивалось в какие-то блаженные чувства. И было так хорошо! Так приятно, что у меня есть мама, папа, братья… Атмосфера жизни была очень трогательная. Я радовался жизни.
Детство мое прошло в Ульяновске. Жили мы поначалу в бараке, в центре города. Эти бараки строили немцы, возводившие знаменитый потом на всю страну автозавод (где и по сей день делают уазики). Там был длинный коридор, где люди общались. Жили открыто, все друг о друге знали.
Сосед Иван одним из первых в 60-е годы купил телевизор "Рубин". Он открывал дверь своей комнаты, вставал на пороге, закуривал папиросу. Мы пытались заглянуть внутрь, а он нас прогонял, остановиться и посмотреть разрешалось только взрослым. Мы старались что-то разглядеть хотя бы за ногами Ивана, а он специально скрещивал их, заполняя собой весь проем двери… Через год телевизор купила моя крестная мать Тамара. И мы, все дети, собирались и ходили к ней.
Из детских увлечений помню, как любил ходить по снегу. Строил какие-то ходы, прятался там. Снега в Ульяновске были огромные. А летом залезал в погреба, где хранились запасы картошки. Мне очень нравилось "увеличивать" площадь – я продырявливал стены, пол этой "землянки". Однажды она чуть не обвалилась на меня. Мне все время казалось, что я найду какой-то клад. Попадались кости – я думал, что это мамонт. Но скорее всего это были какие-то собаки или коровы.
Позднее, когда учился в Ростове, я поехал под Таганрог, в Танайс, подрабатывал на археологических раскопках. Мечтал стать настоящим археологом. Но это было нудно, жарко. И я понял, что это трудное занятие. А до этого я разочаровался в пиратстве, с огорчением отметив про себя, что оно ушло!

Родословная

Моя мама Анна, полуфинка, полулитовка, родом из Литвы. Около города Паневежиса есть Укнерге,a около Укнерге – деревня Поширяй. Вот мама оттуда. Семья их была зажиточной, владели мельницей. После воины их раскулачили и отправили на Сахалин. А папа, Степан, служил там. Так они и познакомились. Братьев у меня шестеро и одна сестра – она младшая, родилась после меня.
Я появился на свет в 1957 году уже в Ульяновске. Отец, выходя в отставку, сам попросился туда – там жила его родня.
В Ульяновскe папа первое время преподавал в танковом училище. Но денег в семье катастрофически не хватало, и он пошел на завод, был начальником не то цеха, не то отдела… Потом ушел в грузчики – им платили по тем временам высокую зарплату, около 800 рублей.
Отец всегда был крепким выносливым человеком. Он много и тяжело работал, содержал огромную семью и при этом находил время, чтобы мастерить какие-то поделки из дерева. Оборудовал для нас детскую площадку, делал забавные игрушки, играл на гармошке.
Мама вела хозяйство и работала медсестрой в детской больнице. Дома она все время рассказывала бесконечные истории, с которыми ей приходилось сталкиваться на работе. Очень печальные рассказы, и я, слушая их, чувствовал себя счастливым человеком – ведь у нас в семье все были здоровы!
Уже сейчас, перебирая в памяти годы детства и юности, я понимаю, какие у меня были замечательные родители. Их отношения отличались особой теплотой, которая как бы распространялась и на других окружавших их людей.
Помню еще бабушку, мамину маму, которая жила в Рейве. Я маленьким мальчиком приезжал к ней в гости. Бабушка все время собирала какие-то травы, напевала что-то тихо-тихо. Лечила всех. Все считали ее колдуньей. Многие жители приезжали к ней издалека. Перед смертью она все свои знания и секреты передала старшей сестре моей мамы, а та в свою очередь – маме. Я, к сожалению, рано ушел из отчего дома в большой мир. Поэтому многого из истории семьи не помню, да и не все успел расспросить у старших.
Совсем недавно мне удалось выяснить, что мой пращур Артемий в 1648 году приехал из Московии вместе с другими посланниками Церкви со всеми святыми реликвиями, чтобы освятить город на семи холмах, который стал называться Симбирском.
Получается, что мои предки были в числе основателей моего родного города, откуда и пошел род Сафроновых.
У отца дед был священником. Года четыре назад узнал, что он из древнего рода – двенадцать поколений священников. Но в 70-80-е годы об этом никто не распространялся, и отец не хотел об этом говорить. Было не принято, да и он был человеком военным.

Годы скитаний

Я уехал из родного дома в 16 лет и закрутился в водовороте жизни. Все было интересно, ново, неожиданно. По дому не тосковал.
Я бредил морем, кораблями. Однако планами в школе ни с кем не делился и даже после девятого класса собирался вместе с другом поступать в Саратовское театральное училище – в праздничных концертах у меня был свой сольный номер, я читал стихотворение "Ленин и печник". Учительница меня поддерживала одобрительным: "Ну, ты – артист!" Но после ссоры с другом решение резко изменилось. На следующее лето поехал в Одессу осуществлять заветную мечту.
Ожидания мои не оправдались. Мечты о морской романтике и пиратских походах обернулись муштрой, бесконечными разборками и склоками. Выпускники мореходки работали на судах в Черном и Азовском морях. Ходили в море, ловили рыбу, иногда по нескольку дней ждали эту работу. Я с трудом представлял себя в обстановке ожидания рыбного косяка. Терпения не хватило. Я вскоре понял: надо бежать! Но куда?
В Ростове у меня жила тетка, она получила назначение по работе в Новосибирск. Ей не захотелось оставлять квартиру без присмотра. Я получил ключи… Но еще не понимал, чем буду заниматься.
В школе я неплохо рисовал. Собрал свои детские работы и привез их в Ростовское художественное училище. В комиссии сказали, что это что-то непонятное и что я легкомысленный и несерьезный человек.
Один только преподаватель Василий Петрович заявил, что да, работы неоконченные, но паренек талантливый. А отчислить всегда успеем! Меня приняли в училище.
Стал работать как одержимый. И постепенно занял в училище "заметное" положение.
Но тут меня "постигла" большая любовь. Началась она с мимолетных встреч. Это была не девушка-студентка, а взрослая – старше меня на пятнадцать лет – весьма своеобразная женщина: водила мотоцикл "Ява", занималась альпинизмом. Звали ее Маргарита. Я понимал, что она мне не ровня. Я молодой, красивый, пользующийся колоссальным успехом у девушек – и вдруг эта женщина, к которой я начинаю привыкать. Стал ловить себя на мысли, что стесняюсь этой связи. Она оказалась безумно ревнивой. Я не хотел жениться, как некоторые мои друзья, в 18 лет. Не стремился к подобному счастью. Учился в училище, работал сторожем, дворником, грузил вагоны, был бутафором в Ростовском ТЮЗе. Спать ложился в семь утра, а в восемь уже вставал. Энергия была фантастическая, природа наградила меня огромным потенциалом.
С детства многие обращали внимание на то, что у меня глаза необычайно зеленого цвета и светятся. Когда стал жить с Маргаритой, это свечение стало постепенно уходить… Но надо сказать, что этой женщине я все же благодарен. С ней я прошел хорошую школу мужества, научился вкалывать, упорно идти к своей цели, никакое дело не бросать на полупути и надеяться только на свои силы.

Сразу после окончания учебы меня должны были забрать в армию. Оставалось доучиться еще полтора года. Но я в один прекрасный день решил: да идите вы все (имея в виду бесконечных объясняющихся в любви девушек)… к чертовой бабушке. Подозрения, ревность, доставание денег, выполнение мужских обязанностей, одна вешается на шею, другая мстит!.. На этом фоне армия казалась раем. И я пошел в военкомат.
Армейские будни, уход из жизни мамы. Ульяновское художественное училище, переезд в Паневежис, работа художником на льнокомбинате… Время мчалось…
Случайно узнал, что в Вильнюсском институте имени Чюрлениса набирается русская группа дизайнеров интерьера. Поскольку литовским языком я не владел, такой вариант меня очень устраивал.
Меня приняли.
Уже на первом курсе узнал, что один мой пейзаж отобрали для выставки в Центре Помпиду в Париже. Но почувствовать себя настоящим художником и понять, что это мое, смог только позже, на четвертом курсе. Когда увидел во сне, как ходу по огромной выставке в собственной галерее, где висят мои картины… Многие из них я запомнил, а потом написал. Были пейзажи, много сюрреалистических полотен и романтических портретов. В то утро я проснулся другим человеком. Проснулся художником. Стал работать круглосуточно, сделал выставку, на которой почти все картины были распроданы. Заработал по тем временам огромные деньги – две с половиной тысячи рублей.
Москва вошла в мою жизнь неожиданно. Еще живя в Вильнюсе, я часто приезжал в столицу за книгами. В конце 70-х никто ничего не покупал, а все чего-то доставали. Книги тоже надо было ловить, имея знакомых…
Я мечтал о Москве, но не стремился сюда. Из Вильнюса хотел перебраться в Таллин. Но хороший друг Володя Мительман сказал: "Где бы ты ни жил, в конце концов надо ехать в Москву. Только там ты можешь добиться того, к чему стремишься. Там нет местнических амбиций. По-настоящему состояться можно только в этом городе". И он предложил мне конкретный вариант переезда в Москву, где в Академии биологических наук работал его брат Леня. Он познакомил меня со своим шефом, и меня взяли на должность ученого секретаря члена-корреспондента Академии наук Левона Чайлахяна. Это дало мне право обменять на Москву свою вильнюсскую квартиру.

Мои женщины

Я художник и потому восхищаюсь женщинами, люблю их, делаю комплименты. Мне нравятся все. Считаю, что некрасивых нет. Если у женщины и есть какие-то недостатки, закрываю глаза и домысливаю ее до идеала. Конфуций говорил, что ему не нужны новые женщины, ему нужны новые впечатления.
Бывал влюблен много раз, читал стихи, совершал немыслимые поступки, скупал розы сотнями… Но туман рассеивался. Я мечтал любить одну женщину, которая может развеять мое чувство одиночества в толпе. Но, наверное, это не моя планида. Каждый вносит за талант свою плату. Я расплачиваюсь таким образом. Моя единственная женщина – это моя работа. Я женат на искусстве.
О любви я узнал в десять лет, когда впервые прочитал Мопассана. Потом перечитал французских романистов, стал абсолютно просвещенным в области французской литературы. У моих друзей магия слова вызывала настоящий восторг. А я был интересным рассказчиком и пересказывал друзьям-мальчишкам все, что прочитал.
Я влюблялся, любил, и не одну женщину. Но, видимо, свою половину так еще и не встретил.
У меня сто раз были иностранки. Но именно по причине моего нежелания жить на Западе мы и расстались с моей любимой женой Франческой, которая в свою очередь никак не могла привыкнуть не только к моему, но и к российскому образу жизни вообще.
С Франческой мы познакомились в Лондоне. Я приехал туда на три месяца. Решил пойти на выставку русской живописи конца XIX – начала XX века. Там я и встретил девушку, она как будто бы "вышла" из картины Борисова-Мусатова.
Пытался общаться с ней на ломанном английском. Когда мой запас слов иссяк, она на хорошем русском языке ответила мне, что ее зовут Франческа, она итальянка, интересуется нашей страной, изучает все русское и рада познакомиться с русским.
А я слушал ее и представлял, как мы будем жить в доме на берегу моря, у нас будет много детей, я буду рисовать морские пейзажи…
Наши отношения были возвышенными. Мы даже венчались в церкви. Она католичка по происхождению, но приняла православие. Были счастливы, жили в Москве, рождения сына ждали уже в Италии.
Но потом уже мне было невмоготу оставаться в тихом нешумном итальянском поместье. Конфликта не было, но мы стали отдаляться друг от друга. Корабль счастья разбился о рифы несхожести мироощущения. Прямо у берега, на котором я не сумел построить дом мечты моей Франчески.
У нас общий любимый сын Стефано. Я им безумно горжусь. В отличие от меня, недоученного, он в свои восемь лет говорит на трех европейских языках – итальянском, английском и французском. Прекрасно владеет компьютером, разбирается в математике, играет на скрипке, занимается в театральной студии.
Он – мое все. Мне грустно, что он продукт другой культуры, что не знает русского языка.
Когда он приезжает ко мне, мы общаемся через переводчика. Такая вот пикантная деталь.
Шесть лет назад я признал еще одного сына. Луке десять лет. Он музыкант и делает большие успехи. Побеждает в международных конкурсах. Пианист.
И еще один мой сын, Ландин, живет теперь в Австралии со своей мамой, ему два года.
Своих сыновей очень люблю, помогаю материально. Но чувство вины испытываю только по отношению к Стефано. Инна и Катрин рожали детей для себя, и выбирали они. Я же выбрал Франческу. Надеюсь, что Стефано выучит русский язык, и мы будем теснее общаться.
Всецело принадлежать кому-либо я не могу в силу реальных причин. Я художник и сам себе не принадлежу. Для меня уход от мира пока не возможен. Хотя не исключаю, что с годами могу кардинально поменять свою жизнь. Произойдет это помимо моей воли, спонтанно. Во всяком случае, предсказание такое у меня есть. Возможно, глубоким старцем и вправду уйду в монастырь, где смогу писать иконы, но пока…

Записала Ирина Виленкина,
"Ах…" № 1, январь 2004