Вопреки похвалам и выпадам в свой адрес Никас Сафронов упорно продолжает делать то, к чему чувствует призвание. С журналом Optimum художник поделился воспоминаниями, мыслями и чувствами, которые добавляют новые краски к его традиционному имиджу.

Помню свою первую картину. Старший брат взял меня к своей девушке, где я листая альбомы по искусству, впервые увидел "Распятие" Микеланджело. Эта картина настолько меня потрясла, что вернувшись домой, я на  двери нарисовал это "Распятие" цветными карандашами. Мне тогда было лет семь-восемь…

Детские воспоминания очень красивые, яркие, никакой патологии насилия, психологических травм. Родина отца — Симбирск (Ульяновск). В летописи города записано, что некий иерей Артемий Сафронов приехал из Московии и освятил на семи холмах местность, ее назвали Симбирск. (Сим — "семь", отсюда Симбирск.) То есть мой предок был одним из основателей города. Я тоже в свое время хотел стать священником, но любовь к светской красоте, к женщине и, наверное, тщеславие не позволили этого сделать.

…Для художника прошлое может стать своеобразным кладезем ощущений и вдохновения. Лет в семь у меня произошла такая история. Я учился в первом классе, а во втором училась Таня, не помню, к сожалению, ее фамилии. Она сама подошла ко мне, села рядом и начала со мной кокетничать, а я был очень стеснительным и ужасно краснел. Год мы учились вместе, а потом я перешел в другую школу и потерял ее из виду. Но до сих пор ее помню, и эти воспоминания приводят меня в приятное творческое расположение. Но я не хотел бы ее увидеть сегодня, потому что ощущения очень меняются, когда ты встречаешься с человеком много лет спустя. Тащить детство за уши в реальную жизнь не стоит…

…Постоянные выставки, проекты, множество дел, суета, напряжение. Успокаиваюсь в работе. Но иногда хочется и просто отдыха. Я бы сел, прогнал всех, смотрел как за окном движется мир, живет страна, читал бы любимые книжки, и получал бы огромное удовольствие. Но я понимаю, что принадлежу не себе, а тем моментам, которые возникают в моей жизни. Это неимоверно тяжело, но приходится воспитывать в себе некую ответственность перед людьми и обстоятельствами. Но художнику необходим момент уединения. Ты должен набраться идей и мыслей. Когда я в мастерской, то отключаю телефоны, закрываю двери, но в моей голове продолжает жить мир, от которого я пытаюсь отгородиться. Тогда я включаю какой-нибудь фильм просто для фона и, не пытаясь понять, что происходит на экране, возвращаюсь к холсту, ни на что больше не отвлекаясь. Это происходит с двенадцати ночи и до шести-семи утра…

…Изначально нужно уловить некую суть человека. Ты разговариваешь с ним, пытаешься, вызвать в нем приятные, радостные воспоминания. В результате, конечно, можно натолкнуться на массу отрицательных моментов. Но через весь негатив ты вдруг замечаешь, как он смотрит на бабочку или как он слушает музыку, которая в этот момент звучит и понимаешь, что перед тобой очень ранимый, тонкий человек, пpocтo его где-то закомплексовали, забили, и это вошло у него в привычку. Но в портрете ты вытаскиваешь именно вот эту увиденную душевную тонкость.

…Порой из заказа портрета рождается дружба. Ты пишешь человека и, общаясь, понимаешь, что он тебе близок. Так случилось с Николаем Николаевичем Дроздовым. Я подарил ему когда-то альбом своих работ по сюрреализму и предложил написать портрет. Когда он увидел голых женщин с головами кошек в подаренном ему альбоме, ему стало плохо. Он подумал, что я его изображу в том же духе. И он года полтора-два мило здоровался при встрече, но позировать мне отказывался. Когда же я подарил ему еще один альбом — с портретами, он вдруг понял, что я хороший портретист, ему стало интересно, он пришел в студию и был покорен моими картинами. Потом у нас была совместная поездка в Эквадор. Мы проехали четыре тысячи километров и почувствовали, что в таких долгих поездках нам вместе не скучно. Вот мы и подружились — независимо от нашего возраста…

…Художника трудно назвать хорошим отцом в классическом понимании. Он постоянно чем-то занят: картиной, собой, созерцанием мира. Он не может бросить все это. И он сам ребенок, за которым нужен уход: ему нужно подать, принести, чутко отнестись к его настроению.

…Но вопреки всему мой сын Стефано — ребенок, которого я хотел. Я бы, наверное, сюсюкался с ним до сих пор, но так получилось, что уже много лет он живет в Лондоне, а я в Москве. В нашем общении есть и трудность: мы не говорим на одном языке. Сейчас он пытается учить русский, а я — английский. Посмотрим, что из этого выйдет.

…Россия нравится Стефано через меня. Сам же я бесконечно люблю Россию, Москву. Приехав в столицу в 1984-м, я влюбился в этот город и остался здесь. На предложения уехать в другие страны отвечаю отказом. На Западе зарабатываю деньги, которые с удовольствием трачу здесь, и не хочу менять положения вещей.

Марина Панфилова,
"Le magazine de l`Optimum" № 1, октябрь 2002