Неприятность, которая могла оказаться трагедией, произошла в ночь на двадцать девятое июля.

Вечером в ресторане на Большой Пироговской улице отмечал день рождения ближайший друг Никаса Виктор Мережко. Как сообщил "КП" Виктор Иванович, Сафронов — человек практически непьющий, и в тот день он выпил немного пива. После ресторана оба друга зашли в комплекс "Пирамида" на Тверской, погуляли по улице, а около двух часов ночи Сафронов вызвался отвезти именинника домой. В половине третьего они расстались, а через пятнадцать минут в квартире Мережко раздался звонок:

 — Витя, я разбился, приезжай!

…Когда мы зашли в палату отделения травматологии Боткинской больницы, где лежит Никас Сафронов, художник как раз читал в "Комсомолке" о стюардессе Арине Виноградовой, которая осталась жива в самолете Ил-86.
 — Я как раз с Ариной встретился на процедуре. Я был за ней в очереди. Как жертвам катастроф, нам делали рентген позвоночника.
В воскресенье я прилетел из Ульяновска от отца. 24 июля у папы был день рождения, исполнилось 92 года. Кроме того, в Ульяновске я выбирал место для памятника художнику Пластову. Он родом из тех краев. Идея поставить памятник Пластову бродит давно.
Вернувшись в Москву, я сразу попал на день рождения к своему другу Виктору Мережко. И вдруг звонок из Ульяновска. Мне позвонил племянник и сообщил, что у отца — он живет в деревне — стало плохо с сердцем. Возможно, сказалась жара или празднование дня рождения, отца затеребили гости. Я решил срочно вылететь назад.

Когда я возвращался на машине от Мережко по Планетной улице, какой-то пьяный мужик выскочил на дорогу. У меня очень хорошая реакция. Поэтому, чтобы не сбить этого человека, мне пришлось свернуть — клумба, столб, три переворота. Начался пожар внутри машины, стал задыхаться, бить ногой стекло машины. Попытался выбраться через дверь. Люди помогли, открыли мне люк. Чувствую, мне совсем плохо. Я лег на землю и встать уже не смог. Оказалось, перелом позвоночника и ключицы. К счастью, спинной мозг не задет. Могу ногами шевелить и руками. Врачи говорят, что я родился в рубашке. Забавно было, когда меня клали на носилки, ко мне подходили зеваки за автографом: "Может быть, мы вас видим в последний раз. Тем более это будет ценный автограф", — сказал один откровенный товарищ. Что меня окончательно ввело в хандру.

На "Скорой" меня привезли в 20-ю больницу и оставили на холодных носилках в коридоре. "Доктор, медсестра, — взывал я о помощи, — мне холодно". Я думал: если не погибну от перелома позвоночника, то умру, как герой Зощенко, которого положили у раскрытого окна. А больной, как нарочно, выжил. В конце концов пришли на помощь мои друзья: Виктор Мережко и Борис Хмельницкий. Они сразу приехали и перевезли меня в Боткинскую больницу, где ко мне относятся совершенно иначе. С огромным уважением и заботой.

Врачи говорят, что мне необходимо "погостить" в больнице недели две, хотя болеть не люблю. Буду лежать пластом две недели. А потом еще полгода носить корсет.

Анастасия Плешакова и Виталий Бродзкий
газета "Комсомольская Правда", 31 июля 2002 г.