— Предыстория выставки.

— Надежда Масленникова, которая представляет Детский фонд "Истоки", предложила сделать выставку. А так как я всегда обычно отзываюсь на имена, как дети, старики, инвалиды… когда был взрыв 11 сентября первая моя мысль была сделать акцию благотворительную в поддержку пострадавших, неважно, американцев, или русских, которые находятся в Америке, как бы призвать человечество к некой высокой цели того, что беда всегда одинакова, радость у всех разная, а беда — одинакова. Когда в лесу горит пожар все звери объединяются и идут на речку, спасаются все одинаково.

Я не совсем был понят, мне сказали: да нет, надо вначале пострадавших от Чечни…

Акция была сиюминутная, и она должна была сразу, как вспышкой отразиться положительно, что культура России, в частности, отозвалась эхом.

Я переговорил с послом, с атташе по культуре, они сначала одобрили, а потом как-то начались какие-то изменения и это куда-то пропало в гуще событий других, которые захватили… Но может быть, я вернусь к этому как постфактум, и я хотел выдвинуть представленную здесь картину "Америка", я специально начал рисовать фон для этого портрета Нью-Йорка…

Вернемся к этой выставке. Когда мне предложили, идея меня вдохновила, потому что это в поддержку детей, хотя здесь было обозначено русских, но я сказал, что я не делаю для русских или татар, или американцев, я просто делаю для детей вообще, потому что дети это понятие общее. Когда-то не так давно Растропович просил у Буша денег на лечение вакциной против каких-то болезней в России, он описал свой довод: что я хочу, чтобы наши были здоровыми и общались с вашими детьми на достойном уровне и Буш ему выделил 6 млн. долларов. Буш-старший помогал Растроповичу для поддержания фонда. Для меня это такая вещь, как ты становишься взрослым уже и ты хочешь рассматривать не с позиции односторонней, а с позиции всеобщей человеческой, т. е. я дал согласие, но нужно было какие-то условия соблюсти и год она искала спонсоров, готовилась. И в конце концов, когда выставка подошла к дверям открытия, я должен был завести картины, но оказалось, что спонсоров она не нашла. Но я все равно поехал, чтобы все-таки сделать эту выставку и поддержать детей.

Мне хочется, чтобы как можно больше людей посмотрело и деньги пойдут на Детский фонд и на поддержание детей, я бы расширил, я бы хотел и на латышских детей, всех национальностей.

— Эта выставка — ваш добрый жест?

— Да, я с нее ничего не имею, более того, я вложил свои деньги на транспортировку, билеты и т. д.

— Благотворительность…

— В Ульяновске я курирую школу, которая имеет гуманитарный уклон, она названа моим именем, в честь меня, так как я ее не первый год содержу, помогаю. И как раз благодаря Растроповичу, который сказал, что у него 35 таких школ, то ничего в этом такого нет.

— Храм…

— В честь моей матери, святой Анны, которая в Ульяновске, строю. Уговорил ректора Суриковского института Бичукова Анатолия Андреевича, чтобы он сделал памятник художнику Аркадию Пластову и я буду отливать его сам. Мы как бы делим пополам, он делает форму, а я выливаю из бронзу, я уже нашел металл, он будет стоять на аллеи Пластова в Ульяновске. Я там не живу уже 30 с лишним лет, я уехал оттуда в 1973 году и больше никогда не возвращался, только приезжал в гости к отцу, к родителям, мы все родом из детства…

Когда я стал говорил Лане, жене Паулса, что Паулс такой как ребенок, наивный, доверчивый. Она мне сказала: Ник, вы правы, он именно такой. Чистый, наивный, доверчивый, немножко напуганный, так как много людей берут одно, а пишут другое… т. е. мы все родом из детства.

Потом там стоял когда-то памятник Столыпину и его просто разбили, уничтожили на это место поставили Гончарова, тоже вообщем-то, достойного человека. Но на этом месте, где стоял раньше Столыпил, я узнал, что есть вторая копия итальянского мастера, который в начале века сделал две скульптуры, отлил из бронзы: одна стояла в Ульяновске, другая — в Киеве. В Киеве сохранилась. Я сейчас договорился с Зурабом Церетелли, и он дает контакты и просит Академию Украины, чтобы они отлили гипсовую копию, и я тоже отолью из бронзы и восстановлю справедливость, т. е. поставлю назад.

— А Гончарова куда?

— В Исторический музей, где он и должен был стоять, там есть арка, где он должен был стоять, он закончит композицию этого художественного музея. Таким способом я пытаюсь как-то поучаствовать в своем детстве, в городе моего детства.

— Вы собираетесь что-нибудь создать сами для Храма св. Анны?

— Конечно. Я уже начал писать иконы, и у меня есть какие-то иконы, которые я время от времени пишу и это является неким отвлеченим от основной работы; я пишу заказные портреты, но для души я пишу иконы. И недавно свою икону Богоматерь с младенцем я отвез в Швейцарию в Женеву. Меня пригласил патриарх греческий; был аукцион, где моя картина была продана в поддержку этого греческого православного общества, а иконы я вручил для их центра, для их церкви в Женеве.

— Кому вы еще поручите расписывать Храм?

Есть иконописцы; думаю, что в Москве достаточно хорошие. Я не хочу, чтобы обязательно было нечто уникальное, как в Храме Христа-Спасителя; просто хорошие мастера, которые хорошо знают свою профессию. Иконы ведь потом освящаются и становятся…

— Но прежде чем ее писать…

— Нужен и профессионализм, потому что люди могут быть и набожным, но не специалистами, а могут быть, не очень верующие, но прекрасные мастера. Надо сочетать то и другое и повесить там иконы чистые, освященные и самим художником, и церковью.

— А что вы обязательно хотели бы успеть сделать?

— Во-первых, я хотел бы обязательно сделать в этой церкви склеп, где мощи моей матери заняли бы достойное место и, если не дай Бог что случится с моим папой, чтобы он все-таки находился там… Как бы семейный, но там могут быть и отцы города достойные, и для достойных людей России. Например, Черномырдин, который поможет деньгами.

— Вам повезло в жизни… Вам хочется встать на колени перед…

— Здесь зависит от разных ситуаций, например, мне очень импонирует Растропович, перед которым я снимаю шляпу, но совершенно не хочется встать на колени перед его женой. Хотя она достойная женщина, и достойна хотя бы снятию шляпы, но…

— Я говорю о тех, которые безоговорочно…

— Многие. Софи Лорен, Дайана Росс, Тина Тернер, Элтон Джон, многие великие люди, с кем я сталкивался, много достойных людей перед кем бы я снял шляпу, и не важно мужчина это или женщина. Как-то Нострадамус, уже будучи старым человеком, пришел в город и увидел, как на окраине города молодой священник пьет воду у колодца, он подошел встал на колени, пилигрим такой, у него была грязная сутана, он встал на колени и стал целовать край сутаны — тот как-то отпрянул от него удивленный: что вы делаете? Я целую сутану Папе Римскому, не вам… Через 20 лет этот юноша стал Папой Римским. Есть люди, которые сделали свое и перед ними можно встать на колени и, наверное, кто-то встает передо мной на колени, это нормальный процесс, когда ты уважаешь кого-то, когда кто-то уважает твое искусство, твое творчество.

— За что вы способны уважать человека?

— За разное. За благородный поступок, за то, что человек хорошо относится к своим родителям, детям, к прошлому, к своей истории, своей страны… неважно, имеют ли они высокое звание или нет. Дроздов Николай Николаевич, который из рода священников, его прапрапрапрадеда брат был святой Филарет, которому мы молимся. Сам человек очень набожный и мне нравится фраза, которую он мне подарил, когда мы с ним расставались: "Храни тебя Господь", я теперь, когда прощаюсь со своими друзьями им это говорю. Я с ним сейчас еду в Эквадор, где мы будем встречаться с президентом, но он едет, чтобы просто составить мне компанию.

Мережко Виктор, которого я очень уважаю за его творчество, на которого мне просто приятно смотреть, у него красивое благородное лицо. Я обожал Юрия Никулина, который был просто гением клоунады. Смоктуновского я тоже знал, слава Богу, и тоже очень уважал. Я сожалею, что не знаком был с Леоновым, которого хотел нарисовать… Сожалею, что не знал Евстигнеева, что не встретился с Высоцким, я не жил в это время в Москве.

Когда я был в Париже первых раз, я был женат на француженке…

— Что вас радует и огорчает в этой жизни…

— Многое радует; радует, что я вами разговариваю; радует, что я живу; что у меня живой папа; что у меня есть дети, что я их люблю; что у меня есть братья и что я им могу помогать тоже. Что Бог мне даровал жизнь и я почти состоялся.

— Почему вы говорите почти?

— Потому что это всегда сложно, только история может рассудить до конца и объяснить кто и что есть. Я понимаю, что у меня больше шансов остаться в истории, чем у многих других художников, потому что при жизни я заявил о себе, и мои картины собирают в коллекции, собирают в музеях и есть возможность, что когда-нибудь нация захочет тебя сделать неким Дюрером, которого они отвергли и не приняли, выкинули из дома. Рембрандта за неуплату и он болтался и умер в нищете от голода.

— А вот если вы заходите и видите картины Никаса Сафронова, но вы не Никас Сафронов, а смотрите и говорите: да, вот это и это достойно… и это останется…

— Думаю, что останется конечно, есть просто работы ремесленные, которые останутся… Наверное, такие картины есть.

Если брать эту выставку, то, наверное, можно оценить по качеству и технике, это индийский юноша, ???, это экспрессия Жаркий день в стиле импрессионистов, портрет сестры, такой легкий, быстрый. Портрет Клинта Иствуда, творческий портрет… Бельмандо это наброски, рисунки… Ангелы, стоящие на фоне горы. "Четырехглазая" стала уже историей, классикой… Это то, что должно остаться, может составить сокровищницу.

— Как вы осознали…

— За то, что творишь, ты не думаешь об этом, ты просто это делаешь. Думаю, что художник подсознательно работает на холсте, тем не менее это выходит сознательно. Как Раймонд Паулс в музыке, так и художник на картинах… Ответственность… ты становишься взрослее и оцениваешь, ты сенсуален, чувственный, ты любил и страдал, заставлял любить и страдать других, ты осознаешь, что есть движение, если твои дети останутся брошенными, то и их дети будут брошенными… Ты сам должен начинать с того, чтобы помогать подняться и научить иx, дать воспитание… Ответственность не только за детей, когда новые русские, условно, зарабатывая большие деньги, окружают себя колючей проволокой, заборами, охраной, они не понимают, что если народ в стране возмутится, он снесет это все к матери, и ничто не сохранит их, поэтому они должны не думать о своем только доме, хотя это важно и это основа начал, когда человек зарабатывает много денег… как американцы, пираты-бандиты, приехавшие в страну, основали ее, разбогатели, стали бюргерами, стали обучать своих детей в Лондоне, Париже, они понимали это, поэтому люди так и должны состояться… Иногда бывают стихийные состояния прихода, а потом оно устаканивается и становится закономерным, логичным и законным.

— Художник, создавая модель, когда… Почему столько агрессии в искусстве…

— Я не думаю, что если бы не было фильмов подобных, что у кого-то, условно, у более отсталых людей… действительно в Афганистане разрушали исторические памятники, они делали это всегда… уничтожали пирамиды в пустынях. При цивилизованном подходе, когда Александр Македонский, приходя в Египет, ничего не трогал, оставил культуру и пошел дальше. А есть варварский подход, когда уничтожается все, когда это не их нации, неверные так сказать, это закон религии, чтобы убить неверного и попасть в рай или неправильная интерпретация, я уверен, что те мыслители, которые придумали это они не были столь ортодоксальными, не были столь жестокими. У любого мыслителя в конце жизни, как у Дарвина, есть вывод, что он ошибался, что человек произошел от Бога, но эволюция имела такое успешное начало, что человечеству было удобнее от этого отталкиваться. Так и династии Рюриковых, Романовых уничтожали всю историю, которая была неудобна им и создавали свою для красоты учебников… Во всех странах были королевские династии, были заговоры, убийства…

— … есть некая ответственность творца за свое творение… Что вы об этом думаете?

— Некий писатель написал некий роман о гибели "Титаника" и все произошло через 48 лет. Его достали и предали анафеме. Но время, определенная энергетика так складывается, что необходимо, чтобы в этот момент было такое изобретение, необходимо, чтобы в этот момент был такой терракт или такая ситуация, все запрограммировано вообще в мире. Как говорил один великий философ: У каждого есть своя судьба и мы только должны следовать ей и всем ее превратностям. Генрих Миллер "Мудрое сердце". А мы в программе находимся, мы можем чуть-чуть видоизменять, это как сон, который снится и мы должны предусмотреть, что три коровы худых, это три неурожайных года, как Моисей расшифровал фараона сон. И мы должны пытаться что-то видоизменить. Нострадамус завуалировал это в стихотворной форме, потому что если бы он это описал, то это бы все равно произошло, но люди были бы настроены на гибель, цивилизация раньше бы ушла в силу того, что они бы знали об этом и впали бы в панику, в состояние депрессии.

— Как вы чувствуете: это мое, это не мое…

— Есть вещи, которые ты должен сделать, тебя ведет некая судьба, Ангел-хранитель, ты следуешь его советам, прислушиваешься, когда это выходит, ты радуешься, что у тебя произошло сочетание. Последнее время, когда совершаешь что-то, я думаю, что кто-то сверху смотрит, то ли мама, то ли ангел, и я не делаю этого. Я лишний раз подумаю и не совершаю, есть что-то такое, меня мучает совесть. У меня есть церковь напротив и понимаю, что мне надо сходить туда, и я иду туда, и понимаю, что в этот день надо за здравие, а на следующий день надо за упокой. Ты как бы созреваешь и становишься перед собой ответственным.

— А у вас было в жизни то, от чего вы отказались, если бы могли…

— Было, наверное, много мелких поступков и больших. Я бы не потерял тех людей, которые были в моей жизни, и ушли. И к тем, кого не стало, я бы стал по другому относиться. И к маме, делал бы все возможное, чтобы она жила до сих пор, и не было бы проблем с сердцем… что я делаю с папой… слава богу он живой.

Я бы давно построил храм, не распылялся так, как делал это раньше, не тратил время на ненужных людей, не тратил бы на рулетку, не проигрывал…

— … азарт…

— А сейчас я так и думаю. Когда я все-таки попадаю в казино и трачу деньги и доходит до 100 долларов, я вдруг осознаю, что больше уже я не имею права тратить. Я вспоминаю, что у меня есть школа, родственники, друзья, которым я должен помочь. И я прекращаю.

— Что огорчает?

— Предательство, зависть, глупость, нетерпение. У меня есть четкие правила для себя, я стараюсь соблюдать заповеди, 5 хотя бы тяну. У меня есть четкие правила для себя. Я стараюсь не делать по отношению к другим того, что мне не нравится, когда делают это со мной, т. е. я понимаю, что это неприятно.

— Вы способны радоваться успехам и таланту другого?

— Конечно. Возникает иногда некая волна, но ты стараешься с этим бороться, быть объективным, что это нельзя убрать, это уже состоялось, это уже есть, это уже живет само по себе. И тут надо не огорчаться, а радоваться, что такое есть. Я наоборот, стараюсь помогать. Когда я преподавал в школе, в университете я им отдал все, что я знал, потому что не все понимали, не все понимали ход моих мыслей, не понимали, как это может произойти, но я с удовольствием рассказывал, как это может произойти.

— Самое большое удивление в мире искусства…

— Самое большое потрясение это увиденная картина Тернера, когда я был в Лондоне, я был потрясен и мне захотелось приблизиться к нему, настолько мне нравится, как он льет краски. Я могу логично построить, могу сделать абстракцию, сюрреализм… но экспрессия… это не Пикассо, не Дали, все-таки понятно как они строили…

— 0 портрете президента Путина…

— Он меня заинтересовал когда-то, я увидел его по телевизору, сделал легкий набросок, потом меня уговорили его оформить и подарить, и когда мы встретились в первый раз в 1999 году я попросил его попозировать. Он сказал, что сейчас не будет, только летом 2000 года, но наброски он разрешил мне сделать. Я три раза присутствовал на разных его встречах, последний раз это было 7 января, этого мне было достаточно для схватывания лица, основы. Остальное у меня было в эскизах, когда я еще работал над Ельциным, у меня были виды Кремля. Знаю, что ему понравилось.

Он дал интервью по телевизору, сказал, что у него портрет хорошего мастера, что он очень доволен и очень гордится. И портрет у него. Портрет в коллекции Кремля.

Важный момент был в Храме Христа-Спасителя, когда его глаза увлажнились, лицо стало чистым, ангельским даже таким, доверительным, и я понял, что он такой же как все мы, только на него возложена миссия править государством, быть во главе огромного большого государства.

Я получил протест, что школу назвали в честь меня, может это заслуженно, но, может быть, это не совсем корректно, красиво. Но я помогаю, это мои подопечные, и то, что я стал гражданином города Ульяновска, и то, что я много делаю для этого города, кстати, не использую возможности бесплатного проезда… Эти вещи я получил заслуженно.

— …

— Банально, когда-то мне позвонили и сказали, что Американская академия искусства вручает мне Золотую медаль. Я вначале решил, что это шутка и разыгрывают друзья и спросил: а сколько она весит грамм? На что ломанный английский язык из посольства сказал: ??? через какое-то время 100 г, 25 мг в каких-то каратах… Я понял, что это может быть и серьезно. Мне надо было поехать на Новый год, Билл Клинтон всех принимал, мне заказали билеты, но я узнал, что мой папа заболел и это уже не обсуждалось. Медаль прислали через посольство.

— Как вы подходите к модели?

— Есть профессионализм, который автоматически работает. Я иногда прошу клиента не заказывать портрет в этом стиле, так как это не соответствует его лицу, но клиент хочет сделать в стиле Иствуда, у него есть внутренняя идея, что он живя в гоголевской шинели, мечтает быть моряком, таким мощным, сильным, хотя у него мышцы слабенькие… Поэтому типажи разные, этого человека я мог бы написать на диване, красиво, с собакой маленькой уютной, камином. Но заставляют, просят. Я иногда делаю, понимаю, что это глупо. Но если мне дают добро и возможность рисовать так как я хочу, конечно, каждый типаж требует определенной техники, это может быть акварель, карандаш, масло или шлифовка картины… но самое важное глаза, когда ты общаешься с человеком и задаешь ему разные вопросы и даже какие-то вопросы необычные, смешные, он улыбается, он становится по-детски наивным, вот тогда ты схватываешь. Я не искажаю его, это он тоже, но просто 95 процентов его времени он такой, но 5 процентов он другой, и то, что я схватываю я закладываю в основу портрета. И ему делаешь комплимент, что он таким может быть, и что он бывает иногда. Портрет становится ангелом-хранителем, он смотрит на себя, он меняется и из 5 процентов старается догнать хотя бы до 50, он исправляется, улучшается, обогащается, он становится добрее, сентиментальное.

Мерил Стрип сказала, что когда ей нужно было кричать на сцене (а дома она могла кричать), а тут на сцене, когда сидят академики, профессора и принимают экзамен; но она вспомнила, как она в поле могла кричать и крикнула, все просто оглохли, и ее приняли, потому что она искренне это сделала.

Вот нужно раскрывать свои какие-то внутренние затворки и пытаться выйти на контакт с миром, со своими близкими, со своими друзьями. Человек одевает маску, у него много масок, но за масками кроется определенное, доброе лицо, которое видят немногие.

— 0 четырехглазом лице…

— Я приехал в Вильнюс и поступил в институт. В доме, где я снял квартиру, я увидел очень красивую девушку, но она была все время с папой. Это был конец 70-х годов, у них была "Волга", папа был ювелир, я понял, что без папы не обойтись. Я подошел к нему и сказал, что я видел с ним девушку и хотел бы сделать ее портрет. Он спросил, а что я закончил? Я сказал, что я поступил на 1-й курс института. Он пригласил меня домой, показал несколько портретов своей дочери: Кросауска, Савицкаса…. классиков, самые известные в Литве… На вопрос: похожа? Я ответил: не очень. "Вот видите, академики не умеют рисовать, а вы студент, мальчишка". Когда я вернулся в институт и начал вспоминать ее лицо, и понял почему не похожа, я увидел, что в портретах этих классиков есть все, кроме глаз, т. е. щеки, уши, лоб, губы, но глаза не могли изобразить. Я стал вспоминать ее и понял, что я тоже не видел ее глаз, они как-то прыгали, у нее такие прыгающие глаза, есть такой тип людей. Я нарисовал четыре глаза, а остальное приблизительно все по памяти. Но состояние полностью ответило. И когда у меня друзья смотрели, спрашивали: а это не наша соседка? Глаза — это зеркало души, это основа любого портрета.

— Реакция девушки и отца?

— Папа обиделся, он случайно зашел ко мне, я ему показал: вы оскорбляете меня, молодой человек…

Девушка уехала, у меня потерялся к ней интерес. Портрет висит на выставке. Я сделал его за 15 минут. Я его подарил другу и он предоставляет его на выставку. Портрет был сделан в 1978 году.