Никас Сафронов — модный московский художник. Но знаменит он в светской тусовке не только своими работами. Его называют русским Казановой. Ему 45 лет. „Его университеты“ составляют один курс одесской „мореходки“, три курса Ростовского художественного училища им. Грекова, четыре курса Вильнюсского художественного института им. Чурлениса... Сейчас он — профессор Ульяновского госуниверситета, академик Международной академии творчества. Женат. Имеет сына.

Как только cгущаются сумерки, он с годовой уходит в светскую жизнь. Тусовки, приемы, рауты, дачные посиделки, концерты и театральные премьеры с последующими банкетами, кинофестивали, презентации — если пригласил хороший или важный, уважаемый человек, Никас там будет. Этим он раздражает ревнителей классического образа художника-отшельника, художника-нонконформиста, гордого и одинокого, отвергнутого и отвергаемого. Он щедро раздает интервью, причем совершенно точно знает, где „подпустить“ пикантную историю, на которую обязательно клюнет интервьюер; в запаснике есть и высоколобые рассуждения об истории искусства, и эстетские пасы, и клюква в ассортименте. А заполночь он возвращается в свою студию. Это его мастерская и его дом, это крепость и витрина, среда обитания. Недавно он купил квартиру с видом на Кремль, но в этом трехэтажном жилище сейчас усердно трудятся ремонтники, приводят стены в состояние, пригодное для арт-жизни. „Если уж ты живешь в столице, то каждый день должен это ощущать, — считает Никас Сафронов. — В Москве надо видеть из окна Кремль, в Париже — Эйфелеву башню, в Лондоне — Биг-Бен“.

Однажды мэр Парижа предложил в подарок Никасу Сафронову замок в окрестностях столицы — мол, оставайтесь. Никас его вежливо поблагодарил,добавив к светской дипломатической фразе свою фирменную улыбку, и.. купил старый, полуразрушенный, увитый плющом замок в Шотландии. Это не было воплощением мечты или осуществлением задуманного плана. Вдруг увидел — и влюбился, заплатил деньги, даже не заглянув вовнутрь. „Нужно много денег, ну, хотя бы миллион, — делится он проблемой, — чтобы дать ему достойную оправу, реконструировать“. Интересно, что бы он делал в Шотландии, в уединенном старом замке? Рисовал бы, наверное, свои сны и детские идеалы, придумывал бы новых совершенных женщин, а может, поставил бы телескоп в одной из башен и изучал туманность Андромеды, где находится его персональная звезда. Ее „подарили“ Никасу американские ученые. Когда он уже укладывал в чемодан свои элегантные костюмы, чтобы ехать в Америку на церемонию, где Билл Клинтон должен бьш вручить ему золотую медаль за вклад в мировое искусство, пришло известие из Ульяновска: заболел отец. Отцу 90 лет, проблемы выбора у Никаса не было — он поехал в Ульяновск...

Каждый день один из самых модных и востребованных художников Москвы возвращается домой заполночь и до 6-7 утра работает. Как профессиональный писатель не тратит отпущенного всевышним времени на ожидание вдохновения, так и профессиональный художник старается рисовать каждый день, обязательно выкраивая несколько часов для работы, запахом свежесмешанпых красок завлекая музу. Всю свою жизнь он изменяет ей с земными женщинами и неизменно возвращается к ней, ведь муза у Никаса верная.

Никас Сафронов считает, что творчеством движет женщина. Интересная особенность: даже мужские портреты Никас порой воплощает в женском образе — Жан-Поль Бельмондо на картине „Бабушка Бельмондо родом из России“ или Михаил Горбачев „Жанна Д'Арк наших дней“. Очень известна серия Сафронова „Женщины-кошки“. Странно, но, разбивая женские сердца, имея длинный шлейф историй, сплетен, слухов, драматических связей, он, победитель, упорно ищет ту, которая сумеет победить его. Это вечный поиск идеальной красоты и реальной женщины, на которую можно будет обрушить свою любовь. „Женская красота, — считает Никас, — складывается из разных вещей. Рафаэль писал: „Чтобы нарисовать красивую, надо перебрать сотни, тысячи интересных“. Как таковых красивых женщин в природе нет, женская красота, как и мужская, — относительна, всеобъемлюща и всестороння, она складывается из маленьких деталей. Есть красивые женщины, но у них может быть недостаток — длинный нос, прыщ или родинка не в том месте, не знаю, все что угодно. И это вызывает у тебя отвращение, хотя внешне она идеальна. И есть женщина, у которой много недостатков, но она имеет красивые губы, фантастические глаза, они увлекают тебя в какой-то омут. Такая женщина вызывает у тебя чувство, желание любить ее, хотеть, общаться с ней“.

Вот он какой — русский Казанова. Кстати, этот титул появился благодаря шутке друга, который однажды привел к Никасу корреспондента одного модного иностранного журнала. Тот посмотрел на большую кровать красного цвета и спросил: „А почему она красная?“. „Ну, здесь Никас принимает женщин, их очень возбуждает красный цвет“, — и что-то еще в таком же духе. Корреспондент так и написал. Видимо, определение оказалось подходящим, раз так дружно подхватила его московская пресса и вся тусовка. К этому присовокупился шлейф его реальных любовных историй с разбитыми женскими сердцами и тот факт, что Никас работает художником в русском „Пентхаусе“ и то, что для обложки „Спид-инфо“ он как-то дал фотографию с Еленой Кореневой в обнаженном виде. „Страсть — она такая зажигательная: ты загораешься и горишь вместе с другим человеком, а в какой-то момент остываешь. И тут уже ничего нельзя сделать — нельзя заставить, нельзя приказать, ты просто не хочешь этого человека и не можешь понять — почему. Когда тебя оставляют, то есть возможность через некоторое время истосковаться, понять, что этот человек хороший, он был твоим, ты возвращаешься к нему и остаешься на некоторое время или навсегда. А женщины по-другому воспринимают жизнь, часто они не могут принять эту игру — сначала просто звонят, ты из вежливости отвечаешь, потом просят, это начинает надоедать, ты избегаешь, меняешь номер телефона, начинается канитель. Это нарушает ту трогательную историю мужчины и женщины Клода Лелюша. Любовную историю надо начать и — это даже главнее — закончить красиво. Не надо возвращаться туда, где ты когда-то любил: люди меняются, жизнь их портит, они становятся некрасивыми, и это очень огорчает и разочаровывает“.

Реальные женщины, глядящие с реалистических портретов, понятны и расписаны по черточкам-полочкам, а женщины-образы, сюрреалистические дивы полны тайн, мистической красоты, потусторонней женственности. Что же остается — создать Галатею и влюбиться? Но где гарантия, что судьба не подбросит земную деву, превосходящую твое творение?

Софи Лорен

„Моя мама, будучи истинной католичкой, пыталась привить мне религию. Я понимал, что это красиво нарисовано, но не верил в иконы. Лет в семь я шел мимо одной школы и на макулатурной свалке увидел на обложке журнала живую боженьку. Осторожно я вырвал ее из „Советского экрана“, повесил над кроватью в своей комнате и все время молился ей на ночь. Потом уже узнал, что это известная итальянская актриса Софи Лорен, но от этого образ не потускнел и не стал более земным. Я думаю, отчасти моя жизнь сформировалась таким образом из-за нее. Я верил в этого человека, понимал, что когда-нибудь мне представится возможность с ней встретиться и надо прийти к этой встрече с чем-то; и проще, и ближе проделать этот путь через искусство. Наконец случай подвернулся, в 1988 году я работал на вилле моего итальянского друга Жана Луиджи Черрази. Однажды он сказал, что директор итальянского журнала „Вог“ Клаудио Лукини приглашает нас на свою вечеринку, и что там, возможно, будет Софи Лорен. Я захватил картину ей в подарок, меня представили. И когда она услышала историю, как я еще маленьким влюбился в нее, даже прослезилась. Через несколько лет в моей квартире раздался звонок: сказали, что Софи Лорен приехала в Москву на кино-фестиваль, меня разыскивает, хочет прийти в мастерскую и посмотреть картины. Тогда у меня была маленькая однокомнатная квартира в панельном доме, я разволновался, начал готовиться. Одну картину я ей тогда подарил, две она приобрела сама. С тех пор мы дружим, однажды я даже останавливался у нее в Швейцарии.

Я писал Софи Лорен и с натуры, и по памяти, тем более что ее образ всегда передо мной. Два портрета Софи находятся у нее в коллекции, один — у московского коллекционера, портретный альбом, выпущенный в Швейцарии с ее лицом на обложке, тоже посвящен ей.

При „живой“ встрече я, конечно, влюбился, даже предложение сделал. Она сказала, что подумает.

Есть образы, которые разочаровывают тебя, когда ты сталкиваешься с реальностью, а есть такие, которые ты воспринимаешь как близких людей — мать, любимую сестру, брата. Образ Софи Лорен незыблем, он не меняется. Поэтому когда я ложусь спать, перед сном всегда молюсь, и за нее тоже.

Мэрил Стрип

Однажды, увидев ее в каком-то фильме с Джеком Николсоном, — она была еще так молода, красива — я был покорен ее талантом, естественной игрой, необычностью, легкостью. В один из приездов в Лондон мой знакомый — режиссер Питер Гринуэй — представил меня этой звезде, находившейся там на съемках. Мы сидели в одной компании, но поскольку английского языка я не знаю, то просто молча делал наброски. Встреча была короткой, мне даже нечего ей было подарить — ни картины, ни альбома с собой не оказалось. Мэрил была замкнутой, какой-то робкой, мне понравилось, что она не любит фокусировать внимание на своей персоне. Она была очень мила, говорила что-то о русском кино — видела „Броненосец Потемкин“ Эйзенштейна, знает Михалкова. Кстати, Никите Михалкову эта актриса очень нравится, и когда он однажды приболел, я подарил ему графический портрет Мэрил Стрип — для поднятия настроения.

Дайана Росс

С Дайаной Росс мы общались несколько дней в Москве — компания, которая пригласила ее на концерт, заказала мне нарисовать ее портрет. После нашего знакомства она в меня просто влюбилась, может быть, по-детски, несерьезно, но всюду ходила со мной под руку и говорила: „Это мой Никас“. У меня тогда были Жигули, „копейка“, ужасно старые. Она отказалась от своей машины и ездила в моей. Очень счастливая, наивная, чистая, приятная. Было ужасно смешно, когда охрана на джипах и мерседесах ездила „хвостом“ за моей „копейкой“.

Татьяна Васильева

Мне очень нравилась Таня Васильева, я видел ее по телевизору и думал: вот какой типаж человека — сексуальный, чувственный, красивый, нос такой выразительный. После нашего знакомства я узнал, что она как раз собиралась сделать пластическую операцию — уменьшить свой нос. Не знаю, мои ли уговоры подействовали, только операцию она не сделала и нос остался неприкосновенным. Году в 92-м на какой-то тусовке я подошел к ней и представился: хотел познакомиться. Она сказала: да, очень приятно, спасибо, извините, я сейчас занята. И ушла. Подойдя к своей подруге-американке, она сказала: „Какой-то странный художник пытается со мной познакомиться. И зовут его странно — Никас.“ Та отвечает: „Не Сафронов ли? Умоляю, познакомь меня с ним — я много слышала о нем в Америке“. Тогда уже Таня подошла ко мне со своей подругой... И после этого мы с Таней начали встречаться. У нас сложились отношения, мы повстречались два-три месяца, она бьша влюблена в меня. И все-таки она меня немного разочаровала, оказалась не такой, какой я бы хотел видеть ее в близких отношениях. Потом мы расстались, долго не виделись, потом опять повстречались пару месяцев и снова на несколько лег разошлись, периодически уезжали в Турцию, в Испанию отдыхать. В позапрошлом году были в Карловых Варах, просто как друзья, у нас остались хорошие отношения. Я делал много эскизов — и обнаженных, и в одежде, много ее портретов, в том числе психологических. Некоторые портреты хранятся у нее, но обнаженная — в моей коллекции. Она очень раскованный человек, свободный, далекий от мелочей и проблем.

Франческа

После развода с француженкой я решил на иностранке больше не жениться. Но, работая в Лондоне над оформлением комнаты отдыха одного из банков, я ужасно затосковал от всего английского, захотелось чего-нибудь русского „разлива“. Пошел на выставку русского искусства юнца XIX — начала XX века, прогуливался по залам, наслаждался и вдруг увидел, как «из картины» Бориса Мусатова вкрадчиво вышла девушка с зелеными глазами. Мне так показалось, какое-то мистическое видение, и этот образ не покидал меня весь день. В результате я с этой девушкой познакомился, она оказалась итальянкой из Венеции, которая изучает русское искусство и литературу. Через месяц она приехала в Москву, в Пушкинский институт, у нас сложились близкие отношения, и я просто влюбился, кроме того oнa очень подходила мне сексуально. Вскоре Франческа забеременела, и я сделал ей предложение. Мы поженились. Несколько месяцев прожили в Италии, на даче моего друга Черрази, она родила сына. У меня заканчивалась виза, надо было уезжать. Поскольку она была очень юная — 20 лет, то восприняла это как предательство. Я уехал в Москву, она вернулась к родителям и после этого наши отношения испортились. Когда она переехала в Лондон, я постарался все сделать красиво и достойно, все восстановить, но не получалось. Теперь у нас дипломатические отношения — вместе воспитываем сына Стефана — и договор: как только я найду человека, она дает мне развод, если она найдет — я без лишних разговоров даю развод. Но пока ни я, ни она не нашли, и мы живем так уже 10 лет. Я написал образ жены — женщины, в которую я влюблен, музы как вечной вдохновительницы моего творчества. Этот портрет у меня, но сейчас я продаю его в Америку. В свое время я подарил ей очень много картин, она даже не оформила их в рамочки, все валялось у нее на чердаке — после того как наши отношения изменились, ей стало безразличным и мое искусство, и творчество. По-моему, ей никогда и не была близка моя живопись“.

Валентина Клименко, „Натали“, сентябрь 2001