Первое впечатление от его картин — шок.

Я листала альбом, буквально содрогаясь при виде выпяченной плоти — проламывающей иконы, корчащейся в судорогах и конвульсиях технического секса, обезображивающей с детства любимые и сохраняемые в душе образы классической живописи… Уже давно насмотревшись всякого изобразительного эпатажа я поражалась изощренностью вновь открытого для меня художника и — главное — болезненности своего впечатления. Сообщения о его финансовых и деловых успехах воспринимались как само собой разумеющееся: понятное дело — „новый русский“ от живописи, ульяновский Растиньяк, „сам себе режиссер“ и менеджер… „Поддалист“ — отзывались о нем знакомые художники, скромно мыкающие судьбину… Изумление снова поджидало меня при личной встрече. Под волной волос запрокидывающееся лицо, запредельный отблеск в ускользающем взгляде, часто — некая отрешенность и даже — странная потерянность в поведении, хотя в движениях — хищная гибкость и элегантность… Откуда же такая раскованность и многоопытный цинизм в работах художника, явившегося при встрече сдержанным эстетом, а временами напоминающего растерянного подростка?

Да, у Никаса есть умение „сохранять лицо“ перед въедливой телекамерой и „держать удар“ в интервью разной степени пристрастности. Да, ему сопутствует ошеломляющий успех у дам и девиц всех возрастов и сословий. Да, у него есть потрясающая способность привлекать внимание и заинтересованность лиц высшего звена и очень влиятельных персон. Он умеет быть и неотразимым, и соблазнительным, и генератором мощных коммерческо-деловых идей, и стремительным организатором разнообразных мероприятий на всех уровнях, в самых различных спонтанно образовавшихся группах. И неизменно — мгновенно покоряющая притягательность, неподдельно заинтересованное дружелюбие, не буржуазно скромное обаяние…

Но главное — огромная работоспособность и сохранность высочайшего творческого тонуса, обычно ассоциирующегося с абсолютным жизненным аскетизмом, полнейшим самоотвержением… В полном недоумении, я долго не могла попасть на выставку Никаса, чтобы по настоящему увидеть его картины, то есть подлинники, которые никогда не лгут.

Наконец новая встреча с художником в окружении его работ состоялась. И снова — неожиданность. Ряд отнюдь не скандальных полотен: сдержанный колорит, традиционная система письма, щадящее отношение к классике. Все ню — оправданны, иллюзии на Дали — естественны в ряду отголосков на Ренессанс и средневековье, барбизонцев и импрессионистов…

Внезапно открылись те черты, которые в других картинах, скорее всего, прятались; просветлела оптика чужого профессионального взгляда, что дает возможность все вокруг увидеть странно новым и одновременно — более понятным и одухотворенным. Мне показалось, что я открыла путь к пониманию этого художника, обнаружив в нем Нечто, составляющее притягательную силу и центральный источник его жизненно-творческой энергии. Более того, я увидела особый способ творчества, который необыкновенным образом перекликается с определенными формами духовного делания, исследуемый мной в научных студиях. Наверное, поэтому Никас был мне интересен с самого начала — интуитивно. Нечто в нем, не профессионально выработанное или заимствованное, а изначально присущее, неотъемлемо генетическое. Нечто, составляющее основу его человеческой оригинальности и творческой самобытности, определяющее динамику внутреннего мира художника — от образа к образу, от темы к теме, от эпохи к эпохе…

Это „Нечто“ — от Бога данная и отшлифованная в неутомимой внутренней работе Индивидуальность человека, часто называемая Душой: вечно подвижный и бессмертный, изначальный и жизнетворческий элемент, лежащий в основе существования любого человеческого существа. Но в отличии от многих и многих людей, Никас все усилия разума, духа и тела направлял не на борьбу с собственной Душой, тем более не на усыпление или затравливание Ее, а на плодотворное, активное сотрудничество с Ней, что, по существу, и является подлинным творчеством.

В Никасе-человеке проявилась исходная чуткость к самостоятельной и таинственной жизни его собственной души, что позволяет ей легче познавать трудные закономерности материально вещественного мира. И Никас-художник постоянно балансирует между миром идеальным и миром реальным, потому что сфера любого творчества лежит на их пересечении… Картины Никаса, как материализованные этапы и моменты движения души, осуществляемые в средоточии напряжений ума, раскрепощении фантазии и свободной реализации жизненной энергии, раскрывают новые измерения творческого пространства художника, существующего виртуально, одновременно — незыблемо и зыбко, явственно и непостижимо. В наиболее интересных и значительных работах Никаса всегда присутствует и некое внутреннее движение, потому что картины отражают конфликт или доверительное общение тела, разума и души художника. Картины оказываются не только динамичными, но и многомерными, потому что бросающаяся в глаза „кинематографичность“ образного строя даже может дать некоторое представление о сферичном и полископическом „зрении“ его души.

Становятся причины ранимости и деликатности Никаса (что в живописи иногда скрыто, а в поведении и в общении — более явственно). Судя по всему, он часто движется за порывами своей души, которая в собственном непостижимом внезапном созревании достигла только „подросткового“ возраста. Отсюда — жгучая любознательность, многосторонняя пытливость и жажда все новых и новых ощущений, даже на грани и за гранью этически узаконенного. Конечно, это, в первую очередь, касается эроса и секса. Не удивительно, что он покоряет столько женских сердец, ведь в нем бурлит искренняя жажда завоевателя и покорителя, неуемное стремление заполонить и познать, ошеломляющая тяга к новому и неизведанному… Какая женщина способна устоять перед его магнетически завораживающим взглядом и проникновенным голосом?…

И сколько их, в недоумении и растерянности смотрящих в след умчавшемуся Никасу, победителю, не нуждающемуся в кубках, поскольку он восходит на высшую ступеньку лишь для того, чтобы оттолкнуться от нее, двигаясь еще выше…

Никас, выдвинутый на соискание сомнительного звания „Казановы“ 1996 года (в первом и единственном номере одноименного журнала), многим может показаться удачливым ловеласом или эдаким рекордсменом в области секса. Но его покоряющий дар — отнюдь не из пошлого разряда своеобразных „спортивных“ завоеваний натренированных ощущений и мышц.

Никас — скорее современный Дон-Жуан, в конечном счете занятый романтическим поиском Прекрасной Дамы.

Никас поразительно хорошо знает женское тело, женский характер и женские уловки. Он одинаково достоверно пишет Мадонн и проституток, своих подруг — реальных и пригрезившихся, пишет уверенной кистью, не останавливаясь перед наисекретнейшими тайнами тайн. В художественном поиске он часто оперирует тело, препарирует и расчленяет его, потому что его Душа, фактически управляющая кистью, стремиться разгадать принципы существование тел людей, так часто хранящих в себе другие бессмертные души. Правда, иногда кажется, что душа Никаса сопротивляется его же „взрослому“ рассудку, борется с его холодной логикой, содрогаясь перед фактом той действительности, в которой художник пребывает. И тогда появляются возвышенные и почти пуританские образы женских существ, поражающие всепрощающим материнским взглядом, перед которым на мгновение замирает ребяческая душа художника. В своем же неутомимом земном путешествии Никас не терпит и малейшего духовного диктата, тем более — мелочного присмотра, ценя лишь деликатный и своевременный совет, деловое сотрудничество, искреннее сердечное тепло.

По существу, Никас работает постоянно, 24 часа в сутки, — ведь душа художника во сне более свободна и самостоятельно активна. Внешне он погружен в процесс деловых и одновременно — душевно дружеских встреч, переговоров, бесед и обсуждений. Круг его общения огромен, потому что цепкий художнический взгляд, зрелый ум и тонкая душа, в действительности, мужчин к нему привлекает ничуть не меньше, чем женщин. Понятно, что мужская симпатия, лишенная тени сентиментальности или — Боже упаси! — определенного сорта эротики, зарождается и крепнет в качестве верной дружбы, безоговорочного доверия и честного сотрудничества. Душевная тонкость, так непобедимо привлекающая женщин всех возрастов и сословий, счастливо сочетается в Никасе с совершенно очевидными чертами крепкого мужского склада. Творческий труд не превращает его в изнеженного, капризного или неврастеничного „служителя муз“. Тернистый путь к успеху только закалил его характер, обострил ум и приучил к каждодневному труду. Жизненный опыт помогает художнику найти общий язык со специалистами в самых разных областях экономики и права, промышленности и бизнеса, управления и банковского дела, и так далее и тому подобное. Его поразительное чутье, разносторонняя информированность, схватывание на лету и неожиданная реакция, умение стремительно осваивать малейшие тонкости и „ноу-хау“ в любой профессиональной области, по меньшей мере, приятно удивляют и интригуют собеседника. Кто знает если бы Бог не дал Никасу столь выдающегося художественного дара, возможно, В России процветал бы еще один удачливый бизнесмен или банкир. Но Никас-художник все жизненные впечатления реализует в живописи, умудряясь после целого дня „делового вращения“, по ночам писать картины, почти без отдыха, выполняя множество заказов или прямо следуя лучу своего феноменального художественного чутья…

Символ, миф или аллегорию можно легко найти в творчестве Никаса Сафронова, даже все его мироощущения можно сводить к ним.

В действительности он — доскональный реалист, просто само его зрение другого качества, иного рода. Никас следует прямым указаниям своей души, которая одновременно „старше“ тела и „младше“ разума. Как профессионал, он подчиняет обретаемые образы собственному вкусу, умело популяризуя свои пристрастия, если так можно сказать, художественно оформляя свой дар убеждения и привлекательности. Его можно рассматривать как представителя своеобразного „нового маньеризма“, если под „возрождением“ понимать всю предшествующую историю живописи. И в тоже время — это некий живописный „оккультизм“, замешанный на тайном переживании тайны каждого жизненного мгновения и облеченный иногда даже в ложную многозначительность образов, столь же „сакральных“, сколько и навязших на зубах…

Мне кажется, для Никаса сегодня стала совершенно очевидной назревшая и чрезвычайно ответственная для его творчества задача — формирование собственного целостного художественного мира, в котором уже не будет места случайностям и лихорадочным поискам все новых и новых методов и средств самовыражения, в котором будут установлены внутренние и органичные закономерности появления более совершенного и сохранение уже проявленного, достигаемого и достигнутого...

Виктория Кравченко, „Альянс“