…Шел к звезде, а вышел от человека…
С такой вот не мыслью даже, а — ощущением шагал я по Тверской от Брюсова переулка, где в светлой от картин комнате большого старинного дома с фасадом, сплошь облепленным мемориальными досками советской поры, в просторном кресле мягкой бежевой кожи остался мой собеседник — открытый и загадочный, озорной и устало-задумчивый "любимец звезд и президентов" (см. гламурные журналы) — художник Никас Сафронов.
Говорили долго, часа три, страниц на десять журнальных. А оставить решил только вот это, идущее, как показалось "от человека", без гламура и глянца.

 — Никас, судя по диапазону того, что Вы в живописи делаете - от кубизма до мистического, метафизического сюрреализма, — Вы всегда ищете. Что именно?

 — Изучать живопись я начал с иконописи. И когда сажусь писать картину, я всегда начинаю с молитвы. И стараюсь писать человека так, как если бы писал его Ангела-Хранителя. Наверное, поэтому те люди, что попадают на мои холсты, излучают добро и тепло. Наверное, поэтому многие мои знакомые говорили, будто мои картины лечат, помогают жить, побеждать себя и обстоятельства…
Что бы я ни писал — портрет, пейзаж — всегда стараюсь писать Добро, оставляя злобу и боль где-то вовне. Я думаю, что с таким настроем писал Андрей Рублев…
Я пишу все — могу и черный квадрат. Но его я писать точно не буду.
Написать, передать суть, т.е. найти и суметь донести Добро — вот главное. А форма — всегда вторична.

 — Добро должно быть с кулаками?

 — Недавно я закончил книгу, она называется "Антология скандала и успеха". Там приводится такой довольно известный факт из моей биографии. Во время срочной службы в ракетных войсках в Эстонии, я везде находил время что-то писать, в том числе — на боевом дежурстве. А это запрещалось. И некоторые офицеры отбирали то, что я написал, и сжигали отобранное на костре.
Да, мне было больно. Да, это была дикость инквизиторская. Но я абсолютно убежден: и она тоже подлежала и подлежит пониманию и прощению. Подобные вещи просто не могут и не должны отменять веры в людей! Моя философия здесь проста. Тебя обманывают? Что ж, будь осторожнее. Твою картину сжег офицер? Да, говорю я себе, но это не изменит моего отношения к армии как таковой, к людям в погонах, которое воспитал во мне отец-военный, которое поддерживается примерами таких людей, как мой друг генерал Шаманов.
Нельзя тонуть в частностях и терять веру в людей. Нельзя вообще судить их: на то есть иной суд.
Если, скажем, мусульманину положили вместо баранины свинину, которую ему есть нельзя, и он съел, то это, в конце концов, будет проблемой тех, кто так сделал. На них вся ответственность. Их, как говориться, Бог накажет.
Юровский, который убил Николая II, умирал в жутких муках. И он понял, конечно, на что и от кого ему эта кара. И он, надеюсь, каялся, корчась…
Нельзя обижать. Иначе обида — здесь я Божий человек — вернется стократно.

 — А помочь?

 — А помогать необходимо.

 — И что для Вас эта помощь? Светское правило? Зов сердца? Или, как принято говорить на Западе, долг богатого человека?

 — Ну, прежде всего, я — не богатый человек. Да, художник, наверное, успешный. Но в данном случае это и не важно. Если поступать по совести, как требуют того Добро и Справедливость, — словом, по-божески, то делиться надо всегда, хоть со ста заработанных рублей, хоть с миллиона "зеленых".
И я делюсь. Обращаются ведь много и многие. Стараюсь помочь по-максимуму сам и дать некий толчок, импульс другим.

 — Что в благотворительном "списке Сафронова" сегодня?

 — Общеобразовательная школа моего имени в Ульяновске на 2000 мест… Построил рядом с Ульяновском, там, где похоронена моя мама, часовню в ее честь, строю в память о ней храм Святой Анны… Участие в реставрации ульяновской больницы, которой 200 лет… Гимназия с гуманитарным уклоном в  Димитровграде… Участие в разовых акциях — против наркотиков, в помощь беспризорным детям, слепым инвалидам, детской больницы в Питере, и даже в защиту снежного барса.
Недавно принял предложение хорошо известного читателям Вашего журнала Союза благотворительных организаций России и вошел в состав Наблюдательного совета новой программы, которая затеяна СБОРом. Это первая национальная благотворительная программа "Миллиард мелочью". Ее цель — собрать средства, как в России, так и за рубежом, на борьбу с онкозаболеваниями среди детей.
Участвовать в этой программе начну, наверное, с того, что выставлю через сайт СБОРа на Интернет-аукцион одну из своих картин. Средства от ее продажи пойдут на единый счет "Миллиарда мелочью".
Кстати, пользуясь случаем, приглашаю на этот аукцион, к этому участию и читателей "Большого Вашингтона" — и здесь, и в Америке. Я думаю, что это участие послужит хорошему, благородному делу.

 — Что ж, как говориться, с Богом. А что, собственно, для Вас есть вера, к слову и к теме которой Вы постоянно обращены?

 — Вера — основа, фундамент. Помощь в лихую минуту… Внутренняя крепость. Вера объединяет, хотя человек всегда норовит найти — и находит — повод для ссоры: с соседом, с городом, со страной… В русской натуре — вспомнить нашу историю, литературу — особенно много противоречий. Гуляем напропалую — и истово же молимся. Славим "Святую Русь" — и рушим храмы. Верим в Христа — и доходим допоругания самой веры…
У меня была работа, как бы иллюстрация на эту тему. Написал ее в 24, а пинают до сих пор…
Я православный, потому что русский. Моя мама, родившись в католической Литве, была католичкой. А живя в России, приняла православие. Наверное, живи я в Израиле, — стал бы иудеем. В Испании — католиком… Но когда моя жена попыталась отдать нашего сына в буддизм, я был против: я русский, и потому — я православный. И сын, пока он маленький, пусть будет православным, а вырастет — сам решит, нужно ли что менять.

 — То есть уважение к своей стране, к нации начинается с уважения к ее коренной религии?

 — Конечно. Меня трогает, как бережно сохранили и как трепетно хранят свою веру русские люди в Америке. Наверное, и глядя на них, гордятся своими русскими, славянскими корнями известные всему миру Сталлоне, Спилберг, Керк Дуглас, Дэвид Копперфильд, Мила Иовович, французский актер Роберт Осейн, который говорит по-русски, цитируя Пушкина…
Кстати, без гордости этой, без уважения к своей родине не состоится никакая "национальная идея".
Был как-то в Австралии, и один местный в большой такой интернациональной компании не очень корректно высказался о британской королеве. Типа пошутил. И что вы думаете? Все, кто был там из Англии, поднялись и ушли.
Нация, страна именно так должны воспитывать своих людей. Так, кстати, воспитывает своих Америка, где на любой праздник от звездно-полосатых в глазах рябит. Как было у нас в России раньше: любовь к Отечеству, к вере, к царю как правителю от Бога, а формировалась сызмальства…
Чтобы поднять Россию, нам всем нужно подняться самим. С колен подняться, вернуть себе то самоуважение, которое в нас затаптывали очень долго. А мы все ругаем, ругаем страну и себя. Ощущение, будто в нас во всех заложили установку на самоуничтожение.
А ведь любая религия, любая вера такой установки просто не допускают! Значит, вера нужна нам всем.

 — От этих ваших рассуждений уже рукой подать до темы "художник и политика"…

 — От политики я достаточно далек. Правда, не от политиков: многих я написал. Хотел бы написать и еще портрет Буша, чтобы Путин подарил его президенту США и сказал при этом что-то вроде "Джордж, давай не будем больше ссориться, ведь у нас так много общего — от культуры до проблем!"
Почему я так хочу? Потому что убежден: мир на Земле зависит от России и Америки. От нас и от них. И не хотелось бы, чтобы ситуация начала напоминать рассказ Даниила Хармса. Помните, там один человек показывает на другого пальцем и говорит: "Он вор, ату его!". Вора схватили, но он вывернулся и убежал, и тогда толпа оторвала голову тому, кто кричал. А потом кто-то сказал, что за углом колбаса продается, и все, забыв обо всем, побежали туда.
Нельзя поднимать волну ненависти: она способна вырасти в цунами, которое сметет весь наш хрупким мир.

 — Твори любовь, а не войну… Что для Вас есть любовь?

 — Женщина, конечно.

 — О'кей, какое место в Вашей жизни и в Вашем творчестве занимает женщина?

 — Главенствующее. Как и религия. Женщина — тоже основа моего искусства. Как, собственно, и все большое искусство с потрохами. Здесь, знаю, есть, противоречие, но ведь мы о противоречивости русской натуры уже говорили…
Женщина вдохновляет и тем помогает — но лишь внутренне. Внешне же она мешает. Как мне всю мою жизнь мешали мои женщины. Дергали, отвлекали, останавливали…
Если бы не женщины, — сказал мне как-то Олег Николаевич Ефремов, — ты, Никас, создал бы гораздо больше!
Я ему в ответ: да, наверное; но если бы не женщины, я не создал бы ничего! Парадокс? Но там, где женщины, без него никак…

 — …А там, где слава, женщин особенно много. Медные трубы же вокруг Вас зазвучали очень рано.

 — Да, еще в 1978 году моя картина была отобрана из десятков других для выставки в парижском центре Помпиду. Тогда шел второй месяц моей учебы на первом курсе Вильнюсского художественного института. И у меня не было никакой "лапы".

 — Ну и…

 — И ничего. Если имеется в виду пресловутое испытание славой. Мой путь художника по-прежнему труден. Впереди, как правило, только камни. Но зато позади — цветы!

 — Да еще какие! Звания, награды, титулы… С 1997-го года Вы, например, согласно рескрипту Российского дворянского собрания, — князь.

 — Да, отличим дают много. Отбиваться уже устал. Про себя рассудил: пусть дают, лишь бы, как говорится, в печь не ставили. Не скрою, бывает приятно. Но не более. А чтобы закрыть, тему, скажу: похвала любимой женщины или любимого президента значат для меня куда больше.

 — И, тем не менее, от славы Вы не прячетесь: в 1998-м году Вас даже признали "самым светским человеком года". Что для Вас так называемая "тусовка"?

 — Это все — вопрос приоритетов, вопрос выбора. Например, ради этого нашего разговора я отказался от участия в качестве "лица" на презентации нового проекта одной немецкой фирмы. Считаю, что разговор с людьми, с читателями — важнее.
Тусовки я не люблю. Не могу, например, смотреть, как жадно сметают дармовых лобстеров. Предпочитаю еде "на халяву" макароны по-флотски, которые готовлю дома сам. Но это не неприятие тусовки. Скорее смирение с необходимым. Тусовка — это работа, это встречи. С журналистами, которые что-то напишут, с банкирами, которые что-то там закажут. С друзьями, которые просто обрадуют. Это ведь тоже — жизнь. И ее надо жить.

 — Кто-то умный сказал: писать картины — это профессия, продавать их — искусство. Говорят, Вы блестяще владеете и этим вот искусством.

 — Я не назвал бы себя хорошим продавцом, хотя кое-какой бизнес-опыт у меня есть. Студентом, еще в 70-х я, что называется, "фарцевал". И сумел, еще юношей, купить себе квартиру. А главное — помог себе вернуться в искусство.
Этот опыт помогает мне и сейчас — продавать свои картины, убеждать в том, что они стоят того, что они действительно стоят.
Пример. Не так давно в Манеже была такая выставка: разные художники выставили свои картины для продажи в помощь детям. Выставили без подписи. И мне было приятно, что моя безымянная картина стала одной из самых дорогих.

 — А "чистый" бизнес Вам не интересен?

 — Многие считают, что у меня их даже несколько, таких бизнесов. Но это не так: у меня нет бизнеса, кроме искусства. И что может быть чище?

 — Куда Вы идете сегодня, чем заняты в этом году? И что в планах?

 — Сегодня? Буду работать. А планов много. Поехать в Вашингтон и нарисовать президента Буша… Навестить своего сына в Австралии, почитать там лекции… Сделать серию выставок: в Ульяновске, во Франции, в Бельгии, в Лондоне в российском посольстве… Написать несколько портретов моих близких людей… Подольше сохранить жизнь моего отца, ему этим летом исполнилось 93… Достроить мой храм… Больше помогать моим братьям и сестрам — для меня это очень важно: когда я молюсь, я специально прошу дать мне сил для этого.
Чем больше я буду помогать другим, тем больше я буду творить, тем лучше мне будет внутри.

 — А что-нибудь кардинальное в Ваших планах есть? Какое-нибудь "крейзи"?

 — Купить остров в Тихом океане (смеется). И иногда возвращаться туда к себе, ото всех, ото всего. Уходить, как Христос уходил в пустыню. И возвращаться в свет обновленным, способным к новому Добру.
…Я понимаю, не каждый может построить храм. Но каждый может посадить дерево, или много деревьев, не обижать наших меньших братьев — животных, как диких, так и домашних, не охотиться и не убивать. Это так просто. И я хочу пожелать себе и всем вашим читателям почаще делать такие простые веши.

Юрий Головин,
"Большой Вашингтон " № 3 (38), 2003